li_kep (li_kep) wrote,
li_kep
li_kep

Categories:

Дед (1часть)

                      tiff2144                                                   

Сколько я себя помню, этот человек всегда был рядом со мной. Мне казалось, что он не играл уж очень важной роли в моей жизни, такой, какую играли в ней более активные бабушка, мама, отец. Но чем дальше отодвигается от меня детство, тем большее место в его картине занимает он – мой дедушка: Еремей Ульянович  – донской казак.

Это какой-то остров стабильности, олицетворение покоя, неотъемлемая часть дома. Так было всегда и, что самое удивительное, не исчезло и потом, с его смертью. После его ухода не возникло ощущения сиротства, как это обычно бывает после смерти очень близких людей. И почему-то при воспоминании о нем я никогда не ощущаю того болезненного толчка в сердце, какие случаются при мысли о, тоже умерших, бабушке или маме. Может быть потому, что его смерть не была неожиданной, хотя никакая смерть не бывает вовремя. Дедушка прожил длинную и богатую событиями жизнь – 95 лет (1888 – 1983гг.).

Я не случайно упомянула, что дед был донским казаком. В его самосознании это играло очень важную роль, и ему очень важно было передать частичку этого нам – внукам. При этом никогда я не услышала ни нотки превосходства по отношению к людям из других мест или других национальностей. Он всегда с живым интересом относился к людям, с удовольствием слушал рассказы про чужую жизнь (он вообще был хорошим слушателем), очень интересовался историей и политикой, всегда ловко связывая это с жизнью окружающих и окружавших его людей и делая при этом иногда очень интересные выводы. Но при всём этом он всегда помнил, что он-то с Дона и лучше места на земле нет. Обстоятельства сложились так, что, овдовев, он жил в семье единственного сына далеко от родных мест и скучал по ним.

Когда его маленький внук (мой брат) набегавшись, а иногда обидевшись на нас: двух старших сестёр за невнимание и занятость своими делами, а иногда (что греха таить) и обиженный мною – младшей из сестёр, прибегал к нему лежавшему на кровати, перелезал через деда, ложился между ним и стенкой на его руку и изливал ему свои горести, дед, немного помолчав, дав страстям улечься, говорил притихшему и прижавшемуся к нему мальчику: « Да не смотри ты на них, нехай… Они же девки, а ты казак. Вот вырастешь большой, поедем мы на Дон, сядем на коней и поскачем у степь». И дальше начинались фантазии на темы: какие будут кони, как будут седлать, куда поскачут, кого встретят, что увидят, что оденут. Это всегда было очень интересно слушать. Но иногда мы, в силу своей природной вредности, во время очередной детской разборки поддразнивали брата: « Казак – пятки назад». Нас позабавила его первая реакция: ещё не вникая в смысл сказанного, в ответ на насмешку в голосе он начал противоречить: « Нет, вперёд, вперёд». Глаза его сразу сузились, кулачки сжались. Мы продолжали дразнить, и он опять побежал к деду излагать ему свою обиду. «Так иде ж вперёд? Они ж у всех назад» - заявил дед. От того, что он не получил ожидаемой поддержки, брат заревел в голос: « Нет, вперёёёд», чем развеселил нас всех окончательно, и этот случай вошел в арсенал дежурных шуток нашей семьи.

Надо сказать, что дед – единственный человек, в устах которого меня совершенно не обижало слово «девка». Он употреблял его в том исконном старом смысле, который вкладывали в это слово люди в их местах, без того уничижительного оттенка, с которым называли их раньше в барских усадьбах или сейчас в городах.

Настольной книгой деда был «Тихий Дон». Он говорил, что там «усё правда». У него была своя книга, ему подарили её родители: один большой том, который он и читал. И если дедушка читал, то мы знали, что это или «Тихий Дон» или газета «Правда», которую он называл просто газетой или «брехнёй». Когда он состарился и уже не мог видеть, то просил иногда: « А ну почитай, что там у той брехне написано». Он был единственным диссидентом в нашей семье. Все остальные были абсолютно благонадёжными гражданами СССР. У деда его диссиденство проявлялось в основном в его шутках и в его отношении к пенсии. Дело в том, что по достижении им пенсионного возраста (а до этого он не работал потому, что перенёс тяжелую операцию и был на инвалидности) выяснилось, что у деда не хватает стажа из-за того, что при введении трудовых книжек в сельсовете в книжке деда поставили не дату его вступления в колхоз, а дату выдачи книжек. Деда это обидело несказанно. Надо было собирать справки, искать свидетелей, затевать муторную переписку. Но на все уговоры отца («Пап, ну что тебе так плохо, что ли, ты ж не голодаешь, живёшь с нами, одежда есть, да и пенсия копеечная») дед отвечал: «А что, я не заработал что ли?». И настоял на своём: пенсию оформили. Она была очень маленькая: вначале 8 рублей, потом доросла рублей до 30. Но всё равно это были его деньги, на которые он покупал хлеб для семьи и очень был горд этим.

У деда во дворе был хороший знакомый – полковник в отставке, с которым он подолгу беседовал о жизни. Им было интересно вместе. Они вышагивали вокруг дома километры, иногда спорили о чём-то, иногда соглашались, очень часто вопрос этот обсуждался потом дома за столом с отцом и мамой. Когда полковник умер, дед очень по нему скучал. Пенсии полковника дед не завидовал, но как-то сказал отцу: «Я понимаю: военный подневольный человек, он жизнью рискует, и служить должен в любую погоду, и переезжает постоянно, но разве крестьянину намного легче? Ведь он должен работать и в зной и в холод, что бы прокормить семью. И урожай не всегда, и скотина болеет. Разве ж можно прожить на 8 рублей. Если бы не вы я бы пошел по миру. А как наши бабы? Мужья погибли, детей не дождались с войны. Как они могут одни прожить на эти деньги в старости? Как страшно идти в дом престарелых. Я в германскую воевал, в шахте, в ТОЗе (товарищество по совместной обработке земли), в колхозе работал, и заработал 8 рублей?».

В германскую под братом деда убили коня, на второго коня денег не было. Дед воевать не захотел, отдал коня брату, а сам пошел работать в шахту: такое было правило. А во время отечественной войны деда уже по возрасту не взяли в армию, и он с бабой Аней оказался в оккупации. К счастью его по возрасту не угнали и в Германию как другого его брата Анфиногена, которому пришлось туго в Германии, а потом и в нашей Сибири. Но и в оккупации дед натерпелся.

Он никогда не рассказывал о войне. Отец мальчиком как-то спросил его ещё о германской: «Пап, расскажи о войне?». А в ответ услышал: «Да будь она проклята». И всё. При этом он как-то в разговоре с уже взрослым отцом, обсуждая военные эпизоды «Тихого Дона», сказал: «Так всё и было».


Продолжение следует....

Tags: дед, детство, история, память, семья
Subscribe

  • День рождения.

    Вот эта девчонка спрашивает меня:"Сколько, сколько?!?!")))

  • Армения. Эчмиадзин.

    Уже давно отсканировала свои чёрно-белые снимки о поездках в доперестроечные времена, но руки не доходили. И вот, дошли.) Начну с Армении.Последний…

  • Песенка про Трампа. Почти.

    Во всяком случае что то общее в характерах , мне кажется, есть.)

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments